На столе уже несколько месяцев лежит тетрадь. Общая, на 96 листов, в давние времена такие только и были у студентов. Коричневая корочка, то ли ледериновая, то ли дерматиновая. А может, коленкоровая? Забытые названия. Больше нравится последнее, оно дышит историей, напоминает Коленкура — французского генерала, убитого в Бородинской битве. Но не суть… Тетрадочку эту принесла Вера Алексеевна Кропотова. Как только открыл, прочитал несколько строк, так сразу сказал: «Сокровище!» Записи Елизаветы Васильевны Сорокиной, мамы Веры Алексеевны, она оставила их перед своим уходом в возрасте 75-ти лет. Усть-Катавская неделя описывает эту трогательную историю, где память и наследие переплетаются с личными судьбами.
Представляете, человек перед бездной, шаг — и всё. За спиной дети, внуки, вся жизнь. Что оставить, что сказать, уходя в неизвестное, откуда нет возврата? Каждый придёт к этому порогу, и будет назойливо звучать голос: «Что оставляю?» Дома, дачи, машины остаются близким, это само собой, они помогут им. Доброе имя — это тоже значимо. Хотя многие скажут: что тут размышлять? На всё воля Божья: жил человек, трудился, радовался, пришёл срок — он уходит, оставляя детей, внуков, они пусть и думают, как жить. И всё же, всё же… Даже у наших четвероногих собратьев есть память, а мы — люди, нам хочется сделать какие-то затеси, что-то сказать напоследок.
Елизавета Васильевна открывает тетрадь, она вспоминает отца: —Отец мой — Скрябинский Василий Матвеевич. Как он звал себя Скрябинсков, так и было записано в военном билете. Родился в 1886 году 28 января. В одном месте записано 28, а мама говорила, что он именинник в дни Васильевых вечеров (Васильев вечер — это вечер накануне Старого Нового года, который приходится на 13 января, — прим. ред.). Родословную свою знаю плохо. В юные и молодые годы рассказы родни не слушала, а если слушала, так забыла, а теперь спросить не у кого, никого из старших нет.
СИРОТА
Отцу был год, когда у него умер его отец, мой дед — Матвей Иванович Скрябинский. Год с половиной ему было, когда отдала его мать, моя бабка, Евдокия Ермиловна, урождённая Кулагина, в дети на Минку (т. е. на воспитание, чтобы он там рос, не знал родных) Воробьёву Игнатию. В 6 лет приёмная мать у него умирает, он снова осиротел. Бабка Ермилиха ходила к сыну, но взять к себе не могла. Приёмный отец женится во второй раз, а новой матери мальчика не надо, у неё есть своя дочь — Лепетиха. Моя мама на Минке жила (в девушках) рядом с ними и рассказывала, что он часто голодал, мачеха его не кормила. И часто видела, как мальчик, вынося телятам пойло, ловил кусочки хлеба оттуда и ел украдкой от мачехи. Отец его жалел, стал будить его рано утром, как бы заставляя выполнять разные дела, чаще — водить лошадей на речку поить. А сам старался накормить пасынка до своего отъезда на работу, а потом отсылал снова спать. Он знал, что мачеха не кормит его. А в 7 лет брал его с собой в поле, в лес — на работы, чтобы он был с ним рядом. В 10 лет отец Василий самостоятельно ездил в поле за сеном, за дровами — работал, часто на двух лошадях. И часто не досыпал, не доедал. Жизнь была нелёгкой, часто и взрослые не доедали. Урожаи были небольшие, хлеба не хватало.
Когда Василию исполнилось 17 лет, умер отец (Воробьёв Игнатий), мачеха уехала в Усть-Катав, она раньше жила там, и он остался один. Старейшины села Минки собрались на совет и решили женить его, чтобы он не бедствовал. Лет ему до совершеннолетия не хватало. Чтобы разрешили венчать в церкви, просили разрешение архиепископа в Златоусте. В книге записей гражданского состояния записано, что архиепископ такое разрешение дал, и осенью 1903 года Василий женился.
БОМБАРДИР
Село Минка было Златоустовского уезда, Минской волости, а Усть-Катав — Уфимского уезда, Усть-Катавской волости, и когда пришло время служить в армии, установили, что Василий не Воробьёв, а Скрябинсков, и что у него есть старший брат Алексей Матвеевич, на 4 года старше, и есть мать, которую надо кормить. Старший брат остался дома, а младший служил. В военном билете отца записано: в октябре 1907 года приступил к военной службе в 7-й батарее 19-й артиллерийской бригады в городе Винница. В декабре 1907 года он — канонир, а в марте 1908-го — бомбардир. Служба была трудная, часто офицеры солдат били, били и старшие солдаты младших. Как-то однополчанина башкира Закира из Яхино избили сильно, отец мой заступился, их стало двое. Больше Закира не били. Через много лет, по возвращении из армии, Закир пришёл в Усть-Катав к Василию Матвеевичу. Их дружба была крепкой до самого конца жизни. Когда отца не было в живых, Закир приходил к нам, горевал: «Ах, Васька, Васька, рано кончил!»
В 1910 году отец приехал из армии домой, он был демобилизован по болезни. Теперь он был не минский гражданин, ему не стали давать земли, говорили: твоя земля в Усть-Катаве. Стали брать налоги за пастбище, за окна в доме (за свет), за трубу, что на дому (за дым). Житья совсем не стало, пришлось перебираться в Усть-Катав. В 1913 году отец купил дом на Орловской улице за 135 рублей (80 платил в 1913-м, 50 руб. — в 1915-м). Теперь он — крестьянин Усть-Катавской волости Уфимского уезда. Земли нет, только усадьба в ширину 12 с половиной сажен, в длину 17 с половиной сажен. Вот теперь он обратился к семье Закира в Яхино, и тот ему уступил земли на башкирской территории. Закир (Казырбай) был хорошим хозяином и другом, помогал ему всегда. Я помню, даже в конце двадцатых годов отец пользовался его землёй — и пахотной, и лугами. Часто они вместе на этой земле и работали.
А что родная мать? Она жила со старшим сыном, которому родниться с моим отцом не позволяла жена (Матрёна Васильевна урождённая Козлова). Ведь мой отец был Васька Минский — бедный, неграмотный, невоспитанный, неухоженный. Бабку по отцу я не знала совсем. Грамоте он всё же научился в армии, его научил читать и писать офицер Кротов, которого отец часто вспоминал с благодарностью. Говаривал: «Если жив — доброго здоровья ему, если мёртв — царство небесное», а матери говорил: «Запиши в поминанье». Сам он Богу не молился, видно, не верил. Когда мать заставляла меня молиться, он говорил: «Не заставляй. Если тебе надо, то ты и молись».
КРАСНЫЙ ПАРТИЗАН
Работал на заводе слесарем-сборщиком вагонов. Делал вагоны товарные и даже классные (видимо, для пассажиров 1-2-3-х классов). У моего деда Матвея было 2 брата — Иван Иванович, Евсей Иванович. У Евсея был сын Матвей, который много помогал моему отцу в устройстве жизни в Усть-Катаве. Устроили на работу в завод к мастеру Сидякину Якову Фёдоровичу, которому отец обязался за это устройство на него работать в поле: сеять и убирать, косить сено и возить дрова.
В 1917 году получил в штабе Красной гвардии винтовку. На железной дороге разоружали белых казаков, которые ехали в Зауралье с войны домой. Оборонял посёлок от белых в 1918 году, был взят в плен белыми. Повели его на расстрел (в Шубино за школой была поляна голая). Вдруг дорогу пересёк мальчик, плакал, искал лошадь. Конвоиры замешкались, а отец убежал к лесу. Мальчик помешал им сразу стрелять, а потом в отца не попали.
Ушёл в Минку, там жила моя бабка по матери Неряхина Матрёна Фёдоровна. Дед Неряхин Степан Филиппович умер в 1920 году от тифа. На Минке жили и братья моей матери — Иван Степанович Неряхин и Николай Степанович. Николай был в германском плену и вернулся в Минку уже после Гражданской войны. Избитый, больной — за попытку бежать его били колодой по голове. Красные отряды были разбиты. Иван был в отряде у красных, когда их разбили, он пришёл ночью в Усть-Катав, раненый в руку. А мой отец был на Минке. Там оставаться было нельзя — чужак.
Ночью на третий день пришёл домой и стал прятаться. Летом под сенями выложил из камня двойной фундамент, там и прятался. Был случай, когда зашёл в дом солдат-белогвардеец, искал самогон. Отец обдумывал как убежать от него, но тот посидел и ушёл. Теперь двери всегда закрывали, а свет вечерами не зажигали.
…При Советской власти в первые годы жилось тоже трудно, как всей стране, но работали, стремились к лучшему. Советская власть дала мне право учиться, в 1940 году я закончила Катав-Ивановское педучилище. В 1945 году 15 мая вышла замуж за Сорокина Алексея Павловича.
ЛИШЬ БЫ НЕ БЫЛО ВОЙНЫ…
Надо сказать, что после ухода Елизаветы Васильевны, записи в тетради продолжились, причём тем же почерком. Мистика? Да нет же, всё просто без чудес — три дочери родила Елизавета Сорокина — Надю, Веру и Любу. И Вера, как и мама, стала учительницей, она-то продолжила записи в коленкоровой тетради. — В 1961 году мы с горы уехали жить на Новостройку, — рассказывает Вера Алексеевна.— На Орловской улице наша избушка совсем стала ветхой, и отцу давали квартиру. Белоконев его к себе в соседи приглашал, в Колонию. А моя бабушка, Устинья Степановна, говорит: «Ой, как девки в школу-то ходить будут через линию? Нет, не пойду!» Потом давали четырехкомнатную квартиру в доме на Ленина, где детская библиотека. Папа пришёл, сказал: вот четырехкомнатная квартира на втором этаже, давайте переезжать. Я уже училась в пятом классе. Бабушка сказала: «А вдруг война будет? Там ни подпола, ничего нет. Вы что, девки с голоду будут сидеть?» Устинья Степановна упёрлась, и мы не взяли.
Ой, господи, войны-то как боялись. Мама говорила, что очень голодный был послевоенный 1947 год. Если бы не было подпола да картошки, то совсем пропали бы. Она вспоминала, как с Надеждой на базар пришли: «Я иду мимо рядов, она руку из одеялки вытащила, яйцо с прилавка схватила и спрятала. Нам пришлось за яйцо платить». Одежды не было, и ребятишек в одеялки до двух лет закручивали.
А переехали мы на Новостройку, потому что там мамина сестра тётя Нюра себе строила дом на две квартиры. Нам показалось, что это царство. Мы жили в избе вшестером — чуланчик-кухня и одна комната, а тут зал, спальня, да ещё и кухня большая, да прихожая! Мы уже взрослые были, отдельно жили и когда приходили к родителям, оставались ночевать. Мама уже болела. Ей по ночам не спалось, она то вязала, то шила. И тут смотрю — у неё опять свет в комнате, я зашла. У её кровати — стол рядышком и выдвижной ящик с лекарствами. Смотрю, а там такая ветхая старая тетрадь лежит. Мама говорит: «Да вот я тут про своего отца написала. Я вам рассказывала, да вы, наверное, забыли. Ты записывай всё, что происходит. Сейчас детям не надо, они молодые, а когда будут постарше, это будет ценно».
БАБУШКИНЫ СКАЗКИ
Неудивительно, что почерк в тетради один: мама и дочь — родная кровь. Передаются по наследству не только болезни, но и голос, походка, характер. Представляете, нашли вы фотографию своей прабабушки в молодости и вдруг от неожиданности замираете: «Ба! Да это же лицо моей внучки, один к одному!» И всё же многое в жизни человека непознанного, что трудно сразу объяснить. Я ещё застал время, когда была традиция на похороны приглашать фотографа, чтоб запечатлеть всех у гроба. Иногда приходилось делать два-три снимка, потому что сразу все не помещались в кадр. Согласитесь, сейчас это смотрелось бы дико. И этот обычай не объясняется редкостью фотографий — в то время работали фотоателье, да и в магазинах продавались дешёвые фотоаппараты. Здесь было что-то другое. Скорее, было желание, даже потребность связать себя с роднёй, с родом или как раньше говорили — сродством. А выражаясь по-современному — идентифицировать себя в этой бесконечной цепочке жизни. Вот и Вера Алексеевна, когда мамы не стало, открыла тетрадь и записала: — Моя бабушка, Устинья Степановна, родилась на Покров 14 октября 1885 года. В 8-летнем возрасте была отдана в няньки одному из братьев матери — Матрёны Фёдоровны. Кроме того, что нянчила детей, выполняла работу по дому (жила в работниках). В деревне Лимоновка через Юрюзань перевозила с острова сено. Однажды (ей было 10 лет), переправляясь в лодке, попала в стремнину, лодку понесло. От страха Устью парализовало, отнялась левая рука. Так она и не отошла полностью, всю жизнь была не бравая. Лодку поймали мужики, спасли.
Бабушка рассказывала, что жилось семье трудно, было и голодно, и одеть было нечего. Братья Николай и Иван научились плести лапти и ступни. Бабушка в них и в 50-х годах ходила по двору вместо калош. Помню она говорила: «Надо Миколаю заказать новые лаптишки». Замуж Устинью отдали рано. Привели к соседу Вас